loading...
close

"Необязательно писатель, а просто человек"

18:51 07.07.2015 Views1392 Версия для печативерсия для печати
Российский писатель Захар Прилепин 7 июля отмечает 40-летний юбилей. Прилепин известен российской аудитории не только своими книгами. Писатель активно занимается гуманитарной деятельностью в Новороссии, записывает с легендарными рокерами музыку, разрабатывает одежду и даже открывает телеканал – всего списка, входящего в спектр интересов Прилепина кажется, не перечислить. Nation-News.ru поговорил с писателем о войне в Донбассе, гуманитарке, русских людях, музыке и роли писателя в жизни современной России. — Когда для вас началась война на Украине/в Донбассе? — Когда я бывал в гостях у киевской интеллигенции, однажды разговаривал с русской поэтессой; спросил, почему у вас всё меньше русских школ — она неожиданно взвилась и сказала, что чем меньше русских школ, тем лучше. Притом что она сама пишет на русском языке и на русском издаётся. Таких случаев были десятки. Было видно, что трещина идёт через самое сердце. А война для меня началась, когда начался Майдан. Я видел людей, и у меня было ощущение, что движут ими не антикоррупционная составляющая, не несвобода; а именно русофобская подкладка является одной из основополагающих во всей этой истории. Об этом я и писал, начиная с первой недели Майдана. О том, что гражданская война начнётся в самое ближайшее время, я тоже говорил...Когда же началась собственно война, какие-то вещи встали на место. Ведь происходящее — тема не стороннего государства, это не «оранжевая революция» в Грузии, это не тема Узбекистана, не тема Югославии — хотя это тоже нас касается напрямую... Это уже совсем наша тема, это практически происходит с Россией. Вот такое у меня было восприятие, и оно, конечно, усиливалось с каждым днём. — Каким вы помните Киев? — Прекрасный город, обожаю его. Один из самых любимых мною городов мира... Запомнился мне солнцем, Крещатиком, радушием, прекрасной кухней, посиделками с моими друзьями-товарищами, с которыми пока не обсуждаешь взаимоотношения России и Украины всё прекрасно, всё идеально. Очень гостеприимные, очень щедрые. И очень красивые люди... Печально всё, что произошло, но это было неизбежно. Это понимали и они, это понимаю я. Украинцы просто хотели продавить эту неизбежность одни, чтобы Россия никак не отреагировала на то, что сейчас они там будут устраивать. Они говорили: да, у нас гражданская война, у нас два или три разных народа; да, у нас неизбежен конфликт, неизбежна драка, — но надо, мол, чтобы Россия просто сделала вид, что она не замечает ничего, и тогда это будет правильно, это будет цивилизованно. ...Что Россия и русские люди как-то забудут, что там (в Новороссии — прим ред.) живёт их в самом прямом смысле родня... Как минимум полстраны (Украины) — наши прямые родственники — по крови, по менталитету, по языку... То, что они каким-то чудом оказались на Украине, ничего не отменяет. Они хотели, чтобы мы как-то про это забыли, а в России про это не смогли забыть. В этом наша страшная «вина». — Что для вас русский народ как для русского писателя? — Русские — это для меня всё... Это я, мои дети, моя сущность, мой язык, моя физиология, моё будущее, моё прошлое, — это собственно тот солнечный шар, в котором я качусь по земле. Ещё это ощущение сопричастности, сопряжённости и огромного счастья, что я принадлежу к этому народу. Русские — удивительное сообщество людей, которые раскачиваются на каких-то своих исторических качелях; наш народ принимает какую-то свою определённую форму, понятную только ему самому, всякий раз, когда происходят исторические катаклизмы. ...Это, впрочем,  характеризует не только русских, а например ещё немцев — их народ также, всякий раз проходя через какие-то вещи, возвращает себе утраченное. Ещё это многие другие народы, в том числе находящиеся в контексте России — скажем, чеченский народ. Словом, народы, которые обладают определёнными качествами, что не подвергаются влиянию унификации, влиянию других мировых трендов, перерабатывают их. — Расскажите о вашем музыкальном проекте. Насколько давно вы знаете Кинчева, Скляра и Ревякина? — Знаю их с тех пор, как перешёл из детства в подростковый возраст. ...Когда-то, шаг за шагом, сейчас точно год не вспомню, но уже году, наверное, в 1987-м, я уже знал, кто такой Кинчев — услышав «Энергию» и не сойдя с ума... Году в 89-м я знал, кто такой Ревякин, а годом позже, наверное, знал Сашу Скляра... И где-то в 1990-м — мне было 15 лет — портреты всех троих у меня висели на стенах. Ни в 15, ни в 25, ни в 35 лет мне и в голову не могло прийти, что мы будем писать вместе песни. И собственно это все, ещё в мою рок-н-ролльную иерархию входили Гребенщиков, Цой, СашБаш и Майк Науменко и Борзухин. Башлачёв, Цой Науменко уже в иных мирах, с Гребенщиковым... не очень понимаю, как можно вместе с Гребенщиковым что-нибудь петь... С Борзухиным у нас тоже была песня, сегодня у нас тяжёлые политические разногласия... С теми, кто мне был дорог из моего подросткового «иконостаса», судьба нас свела. В этом нет ничего удивительного, потому что они, по сути, взрастили меня, воспитывая через слова и песни... Это люди, чьё чувство ритма, удачи, чьи прозрения и заблуждения сформировали меня. Они услышали и задали какой-то ритм, и что-то проросло из брошенных ими зёрен. Вот и всё. С одной стороны, это удивительное счастье, что такие люди делают со мной одну музыку на этой пластинке — «Охотник», и есть ощущение неслучайности всего. — Когда и почему вы решились, что поедете в Донецк, будете возить в Новороссию гуманитарку? — Это было летом, мы уже с весны переправляли туда грузы. Может быть, у меня были какие-то иллюзии, что Россия введёт туда войска и прямым силовым образом остановит весь этот кошмар. Но, начиная уже с июля, я вставил себя в эти процессы, нашёл там человека, который должен был меня в августе туда провезти: но трижды я приезжал, и трижды он не мог. В итоге в сентябре наконец я заехал туда сам, со своими друзьями. С тех пор если не каждый месяц, но регулярно (за последние девять месяцев — раз семь) я бывал в Новороссии. С большими интервалами, но я езжу туда постоянно. — Наша власть — что она может сделать на уровне конкретных людей, принимающих решения на местах? Что бы вы сказали этим людям? — Надо принять какие-то ключевые решения стремительные, которые максимально облегчат жизнь людям в Донбассе. У нас для этого есть серьёзные возможности. Во-первых, если кто-то проходил когда-нибудь границу, через эти таможенные пункты между Россией и Донбассом, непременно замечали колоссальные, невозможные очереди, в которых люди часто стоят сутками. Поставить ещё пункты, как-то их оборудовать — дело двух недель. У нас что, не хватает таможенников, специалистов? Нужно максимально упростить способ оформления документов для провоза грузов. Речь не идёт о том, чтобы сделать там сквозную дыру. А просто — взвод погранцов, пять таможенников, четыре собаки. Они любой груз досмотрят достаточно быстро. Если сделать несколько каналов: для граждан, для гуманитарки, это всё значительно упростит ситуацию. А сейчас через одну и ту же таможню, где сидят замученные таможенники и погранцы — а там идут и граждане, и колонны с грузом, и рейсовые автобусы с пассажирами, и колонны МЧС, и волонтёры, и все прут в одни и те же ворота, стоя в страшных очередях... Всё это стоит организовать: переходы сюда, гуманитарка сюда, транспорт сюда... Мало того что людей там бомбят, мало того что морят голодом, они ещё не могут заехать и выехать. Дети томятся там часами, целыми сутками, и взрослые, и старики. Мы же Олимпиаду забабахали, неужели мы не можем исправить эту ситуацию?! Я однажды завозил гуманитарку 12 дней — со всеми моими связями, возможностями, со всеми телефонами, которые есть в моём мобильнике (а я могу дозвониться до высоких этажей), и то много дней протаскивал. А там просто тонны гуманитарки стояли и никуда не уехали. А тонны пропавшей гуманитарки — это люди, которые не доели, умершие люди... Которые пошли на ограбление, на убийства; зимой рассказывали даже о случаях людоедства. Надо понимать — те, кто хотят что-то протащить (там поля кругом сплошные!) — хоть пушку протащат... Надо следовать создавшейся ситуации, упростить эту систему, и тогда всё будет нормально. Во-вторых, мэры городов и все чиновники у нас страшно неинициативны. Единицы из них решаются на какие-то поступки, и всякий раз поглядывают на Москву: как бы в Кремле не обиделись. Любой мэр или губернатор может организовать сплошной поток гуманитарки, который вообще не ударит ни по одному карману жителей городов-миллионников, совершенно очевидно. И Питер, и Нижний, и Красноярск, и Рязань — люди сами сдадут и всё принесут в пункт сбора помощи при администрации — и будут ещё счастливы, что помогли. Пять машин собрать, — да на раз! Люди мечутся, ищут где через кого передать. У меня десятки писем: там собрали, здесь собрали, всё готово, не можем протащить через границу, просят везти меня. Если бы это было, людям в Донбассе было бы гораздо проще. В-третьих, в России даже не догадываются, как им (жителям Новороссии) радостна любая весточка отсюда... Они думают, что мы про них совсем забыли. Не ездим к ним — музыканты, например, побаиваются. А приедешь к ним — если там нет никого, кроме Скляра, Кобзона и Пореченкова, как они могут понять, что мы с ними вместе? А нам не всё равно, и Россия должна показать, что нам не всё равно. — Сегодня писатель вообще нужен, вы эту свою нужность чувствуете? — Нужен, конечно. Я чувствую это. Не знаю, в качестве кого я нужен, но в России писатель всегда существует в контексте своего народа — как сказал Некрасов, писатель существует как гражданин. Не выкладываю и сотой доли писем, люди с утра до вечера пишут, о чём-то просят, служат молебны, благодарят. Маме иногда пересылаю одно письмо из 25, и она там плачет от счастья. Конечно же нужен: и даже не обязательно писатель, а просто человек, обладающий хоть какими-то возможностями. Он может какие-то вещи запустить, и людям радость принести. И конечно же тексты, сами тексты. Люди какие-то вещи не могут сформулировать очень быстро, они как-то в голове у них есть, а возможности такой, чтобы это было сформулировано и запечатлено у них нет. Уверен, не только у меня, это есть и у Серёжи Шаргунова, и у Эдуарда Лимонова, и у Проханова, и Германа Садулаева. Все они получают слова «спасибо, что вы это вовремя сказали». Потому что если вовремя не сказать что-то, не сформулировать... Нужно передать эти слова другим, если есть такая возможность. Мы не можем проследить эти сформулированные и переданные слова, их движение. Ты произнёс — кто-то пересказал — перепечатали, человек рассказал сыну, и вот уже эта цепочка, она может состоять из тысячи, из десятков тысяч голов, в которых произошла та или иная реакция. И это всё неслучайно. И в том, что происходит, без ложной скромности понимаю, что это не без влияния того, что было написано мной.
Оставить Комментарии

Новости партнеров


Загрузка...
Закрыть