loading...
close

Настоящий человек – один за всех

9:33 20.05.2016 Views527

Настоящий человек – один за всех

Один небездарный отечественный публицист, по совместительству самопровозглашенный (ладно, не только само-, но не суть) лидер новой волны русского национализма, с некоторых пор буквально зациклился на восхвалении индивидуализма и отстаивании тезиса «русские – индивидуалистичный народ». Без минимум одного употребления этого слова и минимум одного аргумента в пользу этого тезиса обходится крайне редкий его текст. Недавно вот в символы русского индивидуализма чохом был записан «Бессмертный полк».Там, дескать, каждый идет сам за себя и с портретом своего героя, а все вместе участники – не толпа и не монолит, а скопище совершенно непохожих и неблизких друг другу атомов. 

С одной стороны, эта мысль примитивна, субъективна и провокационна. Войну выиграл единый Народ и еще задолго до «Бессмертного полка» символом великой Победы стал Неизвестный Солдат, имя которого неизвестно, но подвиг бессмертен. С другой, некоторое здравое зерно здесь все же есть. Победа была бы невозможна или значительно более сложна без сотен и тысяч ярких героев-индивидуальностей (хотя понятие «массовый героизм» тоже никто не отменяет, и это именно наш русский феномен), которые не только, собственно, приблизили красный стяг над рейхстагом, но и создали ту великую, яркую и грандиозную историю Великой Отечественной, до сих являющуюся для нас, извините за парадоксальную полутавтологию, беспримерным примером. Примером мужества, доблести и выхода за пределы физических и моральных возможностей человека. И среди первых в шеренге таких героев твердым шагом на двух ногах идет Алексей Маресьев, вековой юбилей которого мы сегодня отмечаем.

Однако, опять же, с соотношением индивидуального и коллективного начал в подвиге и славе Маресьева все не очень просто. Нужно отметить, что Маресьев – не единственный боевой летчик Второй Мировой, вернувшийся в строй после потери ноги или обеих ног. В наших вооруженных силах были Леонид Белоусов, Александр Грисенко, Иван Киселев и еще несколько летчиков, у наших союзников-англичан – Дуглас Роберт Бадер, у противников-немцев – знаменитый «пилот Штуки» Ганс-Ульрих Рудель. Были свои Маресьевы и в Русской императорской армии в годы Первой Мировой – Александр Прокофьев-Северский и Юрий Гильшер. Очевидно, именно их Борис Полевой «спаял» в истории поручика Валерьяна Карповича, заметка о мужестве и упорстве которого подняла дух «книжного» Мересьева. Больше всего в биографии вымышленного Карповича от Прокофьева-Северского, и причины, по которым писатель не назвал его фамилию напрямую, понятны – реальный персонаж после революции занял однозначно антибольшевистскую позицию и перебрался в США, где стал одним из отцов и активных участников развития американских ВВС.

Что ж, можно сказать, что Маресьев объединил в себе подвиг всех советских летчиков-ампутантов (Бог с ними, с англичанами, и уж тем паче с асами люфтваффе), так же как Гастелло объединил всех советских летчиков, совершивших таранные атаки, а Матросов – всех бойцов, закрывших собой амбразуру. Собственно, и перемена, пусть и минимальная, фамилии литературного героя по сравнению с реальным прототипом, позволяет рассматривать образ со страниц «Повести о настоящем человеке» как в некотором смысле собирательный. А причина, по которой он ближе всего именно к Маресьеву, озвучена выше и носила фамилию Полевой.

Писатель, в тот момент военный корреспондент «Правды», приехав в часть, где служил Маресьев, оказался на ночлеге в землянке Алексея Петровича. Там-то он и с изумлением узнал то, что при первом беглом знакомстве даже не понял: этот летчик воюет без ног! Знаковая встреча и стала первым камнем в фундаменте повести, написанной в 1946 менее чем за три недели и мгновенно получившей за рубежом признание, а в своей стране – статус одной из главных книг советской литературы. 

Сам Маресьев, кстати, был в довольно непростых отношениях с Полевым и «Повесть» даже толком не прочитал, хотя всегда говорил: «Все, что там написано – на 99% правда». Странноватый факт, но по-своему глубоко логичный. Книга практически о нем и всего чуть-чуть не о нем, но это «чуть-чуть» едва ли не важнее остального. На 99% правда – а на один процент не ложь, нет, правильное слово сложно подобрать и я не буду пытаться это сделать, в общем, этот один процент сравним по значимости с 99. Скажем, знаменитый небольшой эпизод, наверняка запомнившийся каждому во время первого школьного прочтения, литературно немудреный, но пробирающий до глубины души, как ампутационная пила до кости: «Даже когда ему объявили, что состояние сердца не позволяет усыплять его и операцию придется делать под местным наркозом, он только кивнул головой. Во время операции он не издал ни стона, ни крика. Василий Васильевич, сам делавший эту несложную ампутацию и, по обыкновению своему, грозно пушивший при этом сестер и помощников, несколько раз заставлял ассистента смотреть, не умер ли больной под ножом. Когда пилили кость, боль была страшная, но он привык переносить страдания и даже не очень понимал, что делают у его ног эти люди в белых халатах, с лицами, закрытыми марлевыми масками». 

Маресьев в частных разговорах признавал, что Полевой сгустил краски и обезболивание было более существенным. Но ложью и даже художественной выдумкой назвать эти четыре короткие фразы не поворачивается язык. Мне кажется здесь вполне уместной мысль критика и литературоведа Александра Архангельского, впавшего нынче в либеральное помешательство, что не отменяет его прежних прозрений: «Церковная память хранит — и будет хранить — эпизоды, с точки зрения науки недостоверные, на том простом основании, что признала их веродостойными отблесками небесной сверхисторической реальности. Вполне вероятно, что общеизвестная сцена с пощечиной, какую святой Николай Чудотворец «преподал» богохульному Арию, не имеет под собою реальной почвы; но самая убежденность Церкви как полноты в том, что иначе быть не могло, наделяет условно не бывшее событие безусловным бытием». Тут как-то само собой всплыло и слово, которое я чуть ранее отказался подыскивать в противовес Правде – Истина.

После «Повести» Маресьев и Полевой словно произвели отчуждение своих имен и личностей, став из просто людей, один из которых талантливый, а другой героический, символами и социальными миссиями. Маресьев помогал нелегкой адаптации инвалидов войны, как личным примером, так и в качестве ответственного секретаря Советского комитета ветеранов. Но инвалидами войны дело не ограничивалось. Для людей с ограниченными возможностями, получивших увечья, да просто для тех, кто попал в тяжелую жизненную ситуацию, он на несколько поколений вперед стал спасительным маяком, показывающим, как надо преодолевать невзгоды. Схожей, хотя и несколько другой, была и роль Полевого. Например, в качестве редактора «Юности» он дал литературную жизнь писателю Владиславу Титову. Бывший шахтер, Титов во время аварии в забое чудом остался жив, спасая товарищей, потерял обе руки, но научился писать, держа карандаш зубами. Первую пробу пера Владислава, автобиографическое произведение «Всем смертям назло», отклонили поначалу несколько журналов. И кто, как не автор «Повести о настоящем человеке», мог дать ей шанс?

Судьбы Полевого и особенно главного прототипа его главного литературного героя, ярко показывают связь личного и общего в русской жизни и Великой Победе. Русский человек готов для военного и гражданского фронта отдать не только физическую жизнь, но и, что порой даже тяжелее, свою персону, свое имя, свою судьбу, свое Я. Индивидуальность и личная сила духа русского героя столь сильны, что на пике своем они становятся некоей коллективной сущностью. Поэтому строки песни о Победе, одной на всех, можно перефразировать – Победа, она одного и всех сразу. И поэтому сегодня, в день юбилея Маресьева, мы в его лице вспоминаем все летчиков, инвалидов, всех летчиков-инвалидов и вообще всех героев войны. А 9 мая, вспоминая героев войны, мы, конечно, вспомнили и Маресьева тоже, мало кто, думаю, его не вспомнил. Вот так – и только так. 

 

 

Автор: Станислав Смагин
Оставить Комментарии

Загрузка...
Загрузка...

Новости партнеров

Загрузка...
Закрыть